March 30th, 2013

Записки Видока

Прочитал их не столько в поисках "детективных ощущений", сколько для понимания того, что творилось во Франции в годы его жизни.

- 1790-е. Хаос. Множество народа примеряет другие маски. Вчерашние булочники теперь полицейские, а вчерашние столяры - воры. Полицейское начальство средней руки верит в разрыв-траву (чтобы кандалы падали с рук). Видок куролесит в военной обстановке. Но уже в период Директории - прописывается в тюрьме, откуда пытается вырваться. Что интересно - очень много ассоциаций с текстами Варлама Шаламова и всевозможными описаниями "Стэнфордского эксперимента" - что охрана, что заключенные подличали при первой возможности;
- 1810-е - не только Видок, но и множество других воров стали доносить друг на друга в полицию, это стало способом сократить срок. Кроме Видока довольно много народе претендовало на должности в полицеском управлении. Соответственно взаимные подставы и контрподставы. Имхо, начальство явно имело компромат на всех, но Видока выбрали как более производительного в розысках и, вероятно, как более разбитного;
- хоть Видок и открещивался от политической провокации, но по методам своей работы - именно провокатор, наседка и тд., и т.п. Конечно, при отсутствии технических средств, все приходилось видеть своими глазами и слышать своими ушами, но та подборка случаев, которую он выводит в мемуарах - явно фильтрованная. Я его не осуждаю - другая эпоха, другая жизнь, другая мораль. Но сегодня такой человек - слишком одеозен;
- по стилю изложения. Видно, что автор пытался сделать из своих записок "плутовской роман" - и материала было выше крыши - но именно это обилие материала многое заслоняет. Автор вынужден частить. Эпизод, которого "доктору Ватсону" хватило был на добротный рассказ - у Видока помещается на четвертушке страницы. Куда более интересны обобщенные наблюдения, классификации. Тут публицистический стиль идеально соответствует содержанию материала;
- Париж той эпохи это растущий город - с полумиллиона в начало правление Наполеона до восьмиста-девятиста тысяч к 1830-му.  Особо опасных катаржиников - с тысячу человек. Собственно, основные их "малины" выучивались, а лица во многом запоминались.

В завершении - цитата.
"Вообще воры — все равно, что проститутки: у них всегда есть что-нибудь, что обнаруживает их профессию; они очень любят пестроту и, как бы ни старались скопировать человека хорошего тона, имеют вид не более приличный, как принарядившегося по-праздничному ремесленника. У большей части уши проткнуты; почти непременные украшения их туалета составляют маленькие колечки и волосяные цепочки в золотой оправе; цепочка всегда находится на видном месте на жилете; это всегда любовный трофей, которым они гордятся. Им очень нравится косматая шапка, одна часть шерсти которой приподнята, а другая гладкая. Я говорю здесь только о ворах, верно придерживающихся преданий своего ремесла; что же касается до тех, которые от них отступают, то их можно узнать по особенной принужденности манер, не замечающейся у честных людей: это не замешательство застенчивости, а неловкость вследствие опасения выдать себя; заметно, что они сами настороже и не любят, чтобы над ними делали наблюдения. Заговорят они — в и речи слышится поспешность, сбивчивость, изысканность выражений, часто смешная, как по избытку бессвязности в речи, так и по неуместным словам, значение которых им неизвестно; они не разговаривают, а болтают, беспрестанно меняя предмет разговора, беспрестанно прерывая речь и пользуясь всеми случаями для отвода внимания слушателя".