beskarss217891 (beskarss217891) wrote,
beskarss217891
beskarss217891

СТРАСТОМЕРНАЯ ПРИТЧА (часть1)

Бескаравайный С.С.

СТРАСТОМЕРНАЯ ПРИТЧА
история об одной сбывшейся мечте
и о подлости судьбы

Линейка, сделанная из резиновой ленты, это
ваш лучший инструмент для уравнивания
человеческих душ.
Из тоталитарной психологии

На берегу древнего и седого океана лежала страна Кёдес. Особыми просторами или богатством она не отличалась – как и в других приморских странах, там строили лодки, плели сети и ловили рыбу. И еще там торговали.
Столица, Гуюк-порт, принимала корабли со всего света, и два больших белых утеса ограждали вход в её бухту. Накладно было охранять богатства торговли, сильный флот приходилось содержать государству, но уже сотню лет ни один пират не мог похвалиться, что грабил торговые суда поблизости от Гуюк-порта.
Столичные базары считались лучшим среди базаров всех окрестных земель. Все что родила земля, дало море или выдумал человек – продавалось на этих базарах. Были они застроены каменными двухэтажными лаками, да еще и с мощеными проходами для покупателей.
Среди сотен столичных лавочников, больше всех славен был Гийюм, сын Шарпейя. Торговал он скобяным товаром. Известен был честностью, незлобивостью и умением поговорить, но прославился милосердием. Сердце его было полно жалости к людям. Только жалость эта была особого сорта. Купеческая. Не терпел он лени, мотовства, глупости. Лишь те, кто попадали в беду - у кого сгорел дом, утонул корабль, умерли родичи – казались ему истинно нуждающимися людьми. Им он был готов помочь всегда, дать денег безо всяких процентов, и потому большого богатства не нажил. Помогал Гийюм и тем, кому просто не повезло – у кого стянули кошелек, издох мул на дороге или треснула тележная ось. Им, однако, норовил рассказать, о том, как плохо быть растяпой и неудачником. Как следует копить деньги на черный день и не тратить понапрасну ни одного медяка. Все знали, что легко одолжиться у Гийюма дюжиной монет, только придется полчаса слушать его речи. Мог прийти в скобяную лавку и нищий. В первый раз всегда получал он милостыню. Во второй – Гийюм спрашивал нищего, как распорядился он этими деньгами. И так выходило, что не умели бедные люди тратить деньги с выгодой – не пускали их в оборот, а норовили проесть. Таких лавочник гнал, и не было случая, чтобы он забыл лицо просящего.
Еще Гийюм очень любил советовать, но в советах своих понапрасну рта не раскрывал – и купеческие его речи все слушали охотнее житейских.
И в городском совете знали о Гийюме – он платил налоги неизменно в срок. Еще этот лавочник давал советы знатным городским мужам, и готов был помочь людям во многих тяжбах, но, на его счастье, слова не оборачивались бунтарскими измышлениями. Многие посчитали бы Гийюма счастливым лавочником, опорой своего квартала и примером добродетели, не будь у него такой сварливой жены. Норовила она схватить всякий грош, который давал лавочник нуждающимся и, все знали, держала свою, отдельную кубышку, на случай если муж разориться.
И вот перед большим праздником, а праздновали самую длинную ночь года, зашла в лавку к Гийюму нищенка с младенцем. И просила у него денег. Наперед знал Гийюм, что пропьет она эти деньги. Но хорошо ему было щедрыми глазами смотрел он на мир. Да и ребенок на руках у нищенки наверняка еще ничего не знал о деньгах и процентах. Дал бы Гийюм медную монету – но все вышли, и ему пришлось кинуть ей серебряную.
Часом позже, он возвращался от своего соседа Фортея. Купил Гийюм отрез узорчатой атласной ткани, на подарок дочери. И увидел на снегу ту самую нищенку – была она пьяна и замерзала. А тряпки, в которые она завернула ребенка, распахнулись, и младенец уже замерз. Вокруг сквозь ставни пробивались огни, везде были запахи еды, и для малыша все это было бесполезно, ненужно, потому как даже заверни его Гийюм в атлас – умершего не воскресить.
Гийюм возненавидел эту нищенку всем сердцем. И заплакал – доколе останутся неразумными люди, доколе милость человеческая, сострадание, будут как вода в песок, уходить в леность и глупость? Зашептал Гийюм, что нужна людям справедливость – одна для всех, но своя для каждого. Нужна совесть – чуткая как мать, но злая как волк. О многом шептал торговец, и сам не знал в ту минуту, чего желает. Однако настоящей страстью горело сердце лавочника, и дрогнула ткань бытия. Свершилось чудо.
Пришла справедливость. И отныне все страсти – отчаяние, любовь, страх, радость, ненависть – меряться строгою мерою. Как за прилавком. Только вот что за мера такая, записать никто не сподобился.
И никто не объяснил людям, что случилось в эту секунду. Не раскрылись небеса и не протрубили ангелы. Знать не знали горожане, что началась новая эпоха. Падали снежинки, а все шло по-прежнему. Тот же Гийюм утер слезы, оставив нищенку умирать, и пошел домой. Так бывает, когда в миг казни обреченные слышат чириканье воробьев и чувствуют дуновения ветра – но не замечают топора над своей шеей.
Дома, еще прежде чем успел лавочник отогреться у очага, сидя в любимом кресле, и прежде чем дочка налюбовалась узорами на ткани – услышал он крик. Кто-то звал на помощь. Хотел броситься он во двор, но жена вспылила, и сказала, что по кварталу сейчас караулят соседи – зачем себя утруждать? Все равно хотел он выйти наружу, но заругалась супруга: почему даже в долгую ночь, когда все сидят у каминов, должен её муж быть милосердным? Только раньше чем успела вскипеть, до того как самые обидные слова сорвались бы с её языка – вздохнула она и рухнула как подкошенная.
Закричал тогда от страха сам Гийюм, и почудилось ему, что мир вокруг раздвоился. И он, лавочник, торгующий скобяным товаром, одновременно стоит он у себя дом и он же висит в неведомой пустоте, окруженный туманом. А из туманного далека, из дальних пределов этой пустоты, всё быстрей и быстрей навстречу ему мчится зеркало. Не слишком ровное. Но и не кривое - а скорей наподобие океана с тихой зыбью. И чем больше он кричит, чем больше в нем страха за жену и детей – тем скорей он разобьется об это зеркало.
Успел торговец в последний миг собраться с мыслями, отогнал от себя страх – и ушло видение. Осталась жена, которая лежала на полу без чувств, и её черные косы змеями вились по плечам. Да еще дочка, которая плакала и качала колыбельку с братом.
Гийюм догадался, в чем дело – и так мерзко стало на душе, будто держал он за щекой злую пчелу, а выплюнуть не мог. Проклял бы он свой язык, да побоялся остаться немым. Тут же вспомнил торговец, что ни одна просьба, исполненная высшими силами, не обходилась малой кровью. И пророкам было солоно во все времена. Лишь молчание могло спасти его.
Это была самая долгая ночь для города, а для многих горожан она стала последней. Купеческая справедливость не знала жалости. Человек мог лишиться сознания, мог памяти, бывало, и жизни. Лишь малые дети не знали новоявленного проклятья – ответственность еще не укоренилась в их душах.

В первые дни после той слезной просьбы лавочника всем казалось, что наступил конец света, пора рассчитываться и грехи человеческие дышат местным жителям в затылок. Государство разваливалось, торговля умирала, распадались семьи. Невозможно было ни поймать преступника, ни в сердцах дать затрещину ребенку – возмездие приходило немедленно. Многие отрешились от суеты мира и стали жить в пещерах и оврагах, питаясь плодами земли. Но больше людей просто сошло с ума. Они пустыми, бессмысленными глазами смотрели вокруг, и невозможно было заставить их работать. Правящая династия, богатые семьи, просто все кто мог - бежали. Никогда еще так много лошадей не падало в пропасти Тетемских гор, и никогда вслед за ним не летело столько людей – на перевалах легко было неправедно толкнуть человека, разозлиться и потерять от этого сознание. По узким прибрежным дорогам невозможно стало проехать, так забиты они были брошенными повозками – и многие шли по колено в воде, лишь бы скорей очутиться там, где высшие силы не карают за неправедные намерения.
Однако, стоило улечься первым страхам, многие так же поспешно вернулись.
Если люди могут носить на своих телах шкуры животных, то почему нельзя приспособиться носить на душах уздечки? Ведь главное не давать воли страстям и жить, как всегда жил. Делай, что всегда делал, кормись своим трудом, и будешь справедлив. Виденья предупредят о каре. Так что многие крестьяне просто не заметили перемены.
За крестьянами пришли божьи слуги. Всякий, кто взыскивал спокойствия души и благости мыслей, теперь стремился поселиться в стране Кёдес. Много основали они монастырей, скитов и пещер уединения. Долгие годы не иссякал их поток и прославил он страну. Хотя человек слаб, и многие носители ряс не желали целиком расставаться со своими страстями – разное случалось в тех скитах.
Стали наполняться и города. В дома, где только начали протекать черепичные и тростниковые крыши, возвращались обитатели. Тихими поначалу были эти селения. Люди старались не повышать голос, не обижать ближних. Спокойно и без воровства существовали они.
Только вот людям тяжело без страстей. Такова уж человеческая природа. Ищут люди услад, от которых закипает кровь, веселья, от которого уходят темные мысли. И не могут жить без страха.
Потому и случилось грехопадение. Не родилось в первые годы про него никакой красивой истории, и даже сказки не сочинили. Каждый сам чувствовал и понимал в чем дело. Это было как зрение, как слух или обоняние. Ведь нет нужды рассказывать сказки о своих глазах, у людей вокруг такие же. Так и со справедливостью и страстями. Справедливость можно понимать и можно чувствовать. Два способа, два пути. Собственные желания можно направлять – извлекать большое удовольствие из маленьких радостей, уверять себя в праведности краж и даже рассказывать другим, что твои грабежи всего лишь возвращение украденного.
А, главное, можно желать самой справедливости с безумной страстью.
Так и завелись Кёдесе страстолюбцы или ревнители, или остряки – называли их по-разному. Подросшие дети, которые учились ощущать приход вышнего наказания. Изворотливые совестью взрослые, которые привыкли жить, оправдывая в своем сердце каждый грех. Умники всех возрастов, что высчитывали расклады любой ситуации, и были уверены в собственной правоте.
О, это опасное ремесло - как хождение над пропастью, или игра в прятки с судьбой. Такие люди ни в чем не знали отказа, каждая дверь была открыта перед ними. Приходи, бери что пожелаешь – ведь окружающим трудно давать отпор, оставаясь хладнокровными. Только в миг, когда переполниться чаша хитростей ума, когда сомнение прокрадется в сердце – придет беспамятство или смерть.
Смерть приходила чаще.
Многие бы захотели рискнуть, провести жизнь в страстях. Но для такого дела надо знать правила игры. А что такое справедливость – так до конца не понял ни один человек. Порой вору было достаточно дать себе слово, что он поделится украденным хлебом с первым встречным – и его можно было воровать хоть из рук голодных детей. А порой стоило ремесленнику чуть озлобиться, защищая честно сделанные за день горшки – и он становился трупом. Во всяких смутных и запутанных ситуациях закон значил очень мало. Помыслы отдельного человека тоже ценились невысоко. Потом, когда уже хоронили тела, родственники умерших пытались понять, что случилось. Накрывали поминальные столы, и за бутылкой вина разбирали ситуации, распутывали интриги, козни и подставы. Только редко удавалось выяснить, что к чему, найти ту самую несправедливость – уж больно запутанно все было в мире человеческих отношений.
Так что люди обычая и привычки, страстотерпцы или же по-простому терпилы, могли жить, особо не опасаясь вакханалий.
Однако, общий разброд и шатание, скоро прекратились – обратно вернулось достаточное число стражников, солдат, сыщиков. Они поняли, что если не заходить в дома к людям, а взятки брать только на пустой желудок и по-божески – провидение, конечно, карает, но не так часто. Даже столичный палач вернулся – он обыкновенно рубил головы в почти полном беспамятстве, потому как выпивал перед казнью. Рука не дрожала, совесть молчала, а неправедно осужденные теперь к нему поступали редко.
Суды вообще стали любимым развлечением. Устраивали их теперь только публично, дабы больше зрителей могли насытить свою тягу к справедливости. Превращались они в сплошной крик, в базарное выяснение отношений и чуть ли не в драки – несправедливо было затыкать рот обвиняемым, а обвинители не отставали от них. Правда, и до приговоров дело доходило реже – завравшийся человек, да при общем крике, становился излишне самолюбив, нагл и беспринципен.
Умники обожали эти суды еще побольше крестьян и ремесленников. Разные искатели мудрости, любители открыть истину и просто заморочить голову ближнему своему. Они чуть не первыми прибыли в Кёдес, да только пока не появилась на прилавках еда – тяжело им было. Теперь и горшечники, и шерстобиты, и чеканщики, и оружейники – норовили купить себе советчика, который смог бы растолковать им, как ловчее жить по справедливости. Мало уважали таких советчиков, еще меньше чем гадальщиков и астрологов. Ведь любой ревнитель творит свою судьбу, а советчики норовили её предсказать – это куда менее почетно.
Но когда прошел год - воскресли уже и суды, и городская стража, и даже на таможне завелись храбрецы, которые пробовали брать пошлину – встал вопрос о власти. Действительно, все ведь нуждается в управлении, в центральной воле. Множество маленьких начальников требовалось держать в узде. Трудность состояла в том, что верховная власть, та самая правящая семья – наотрез отказывалась возвращаться. Наследник правителя, только отпраздновавший шестнадцать лет, погиб на перевале. Брат монарха попробовал вернуться – и умер в Гуюк-порте. Дело тут было даже не в трусости или чванстве нескольких людей с длинными родословными. Просто большая власть требовала одновременно страстей и хладнокровия, сочувствия к людям и приказов о казнях. Только дурак будет мнить себя абсолютно справедливым, но такой правитель не сможет удержать власть…
Разрешили и эту трудность. Ответ нашел тот самый Гийюм - лавочник, который не ушел из столицы в самые тяжелые дни, который ни на час не закрыл лавку. Ныне он был страстотерпцем. Много больше стали уважать его соседи, простили ему покойную ныне жену и даже избрали в магистрат – он был первым из торговцев, кто решился занять эту должность и не утратил её вместе с рассудком. Идя, что подал Гийюм, была проста.
Страной управляли двое. От людей обычая и привычки, которые старались гасить собственные страсти, во дворец приходил избранный кандидат. «Остряки» приводили своего. Или не приводили, а он убивал всех конкурентов, и приходил в гордом одиночестве. Словом, второй человек, который не стремился идти по жизни с постной физиономией, должен был в одиночестве играть за страсти и аффекты.
Поначалу ничего хорошего из этого не вышло. «Остряки» не хотели никому починяться. У них не имелось никакой организации или хоть чего-то отдаленно на неё похожего. Да и зачем, они ведь накоротке с судьбой? На Гийюма даже покушались, хорошо хоть он отделался отрубленным мизинцем на левой руке.
Однако, бывший лавочник начал входить в роль – лишний раз старался рта не раскрывать, но приказы и циркуляры заменили ему проповеди. Он не проповедовал – предписывал, не вещал – указывал. Не вел за собой, а всего лишь управлял. На первое время этого хватало: остряки притерпелись к нему, приноровились. Обнаружились среди ревнителей уважаемые люди, которые не творили зла для удовольствия, и отвечали за свои слова. Они повыбили слишком горячих или просто лишних страстолюбцев. Остались необходимые и тепловатые.
Правящую семью помнили и по привычке высылали дань, но привычка с каждым годом становилась все слабее.
Когда через семнадцать лет после памятной ночи состарившийся Гийюм умирал во дворце, он был доволен прожитой жизнью и почти счастлив. Он казался сам себе творцом нового мира. По воле высших сил он учил людей жить по-новому, и они учились. Страну Гийюм оставлял в надежных руках своего старого соседа Фортея.

Tags: Литература
Subscribe

  • Эстетический контраст как основа технофэнтези

    Статья участвовала в "Фанткритике-2020", опубликована в "Полдне". Стимпанк, дизельпанк и киберпанк как эстетические традиции. Теперь доступна по…

  • Космос и океан

    Есть достаточно старая дискуссия - почему столько внимания космосу, ведь океан для современной цивилизации на 95% еще плохо изученная территория, и…

  • Вильнёв делает под Веласкеса

    Конечно, меня могут поправить насчет фамилии художника :) С главным героем тут явно уклон в Караваджо. Но суть от этого не изменится - видно…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments